Наши друзья Болгария НАША РОДНЯ (Галерея типов и выдцманных сцен из жизни Болгарии под властью турок) Общество Утреннее летнее солнце поднялось высоко над Старапланиной. Лучи зари потоками хлынули в круглые решетчатые окна церкви, преломляясь в висящих под сводом хрустальных паникадилах и рисуя на противоположной стене чудные разноцветные узоры. Храм был полон молящимися, над которыми витали облака дыма от кадила о. Ставри и мелодические звуки сладкоголосого Хаджи Атанасия, уже допевавшего новое «Достойно», глас пятый. Звонкие голоса учеников, стоящих у аналоя, под руководством учителя Гатю тянули привычный распев. На другой стороне помощник учителя Мироновский, псаломщик, подтягивая густым басом, притопывал в такт ногой и кидал исподтишка взгляды на решетку, за которой стояли женщины. Возле шумного пангара, на тронах, сидели в богатых длинных шубах представители местной знати, умиленно внимая сладкогласному пению Хаджи Атанасия и тихонько ему подтягивая. Часто внимание их отвлекалось появлением новых богомольцев и набеленных богомолок, ставивших свечу архангелу Гавриилу или шедших приложиться у алтаря. Пангар — место в церкви, где продают свечи; троны — стоящие вдоль стен церкви кресла» Хаджи Димо, прервав пение и наклонившись к чорбаджию Петраки, шепнул ему: — Погляди на этого старого скупердяя: свечу грошовую поставил, а поклоны земные кладет, поклоны-то ничего не стоят... И стал снова подтягивать. —- Да, уж скряга так скряга,— шепнул ему в ответ чорбаджия Петраки и опять запел. Известный ростовщик Котю Джамбаз, обернувшись к трону, на котором восседал Хаджи Христо Молдав, тоже зашушукал сердито: — Погляди, Гйна Махмудка, жена негодяя, свечу ставит... Ее в тафтяной кринолин да в египетский шелк одел, а мне вот уж три с половиной года семьсот шестьдесят один грош, что за ним еще числится, заплатить не может. Скотина!.. — Форменная скотина!—отвечал Хаджи Христо Молдав. А богобоязненный Хаджи Аргир Измирли кидал свирепые взгляды на аккуратно причесанную, напомаженную молодежь, которая входила с большим опозданием и только крестилась, но не ставила свечей и не прикладывалась к иконам. — Рачов-то сын как вырядился — видишь? Будь султан, всех бы протестантов прикончил... господи помилуй. И перекрестился. — Господи помилуй,— отвечал собеседник, тоже крестясь. «Достойно» окончилось, и помощник учителя Мироновский начал уже вступление к причастному стиху, глас осьмый. Но скоро отошла и обедня, и последний жалобный аминь отца Ставри потонул в шуме благочестивой толпы, теснящейся у входных дверей, чтобы поскорей выйти на паперть. С паперти она потекла между двумя длинными рядами нищих во двор, а оттуда на дорогу. Затем часть ее повернула к женскому монастырю — делать визиты. В монастырской церкви службу нарочно кончали раньше, и старая мать Нимфодора уже ждала у себя в келье гостей, чтобы попотчевать их новым апельсиновым вареньем; мать Евдокия — чтобы узнать, действительно ли у Павлаковых на этой неделе помолвка; мать Соломония — чтобы попросить помощника учителя Мироновского дать ей после обеда урок французского языка; Секла — повидать Николакицу с дочерью, причем тут же к ней как бы случайно зайдет и господин С— поглядеть на Еленочку; мать Евгения Полидора —чтобы рассказать своей многочисленной родне о вчерашней ссоре Ивана Поляка с женой из-за того, что он не купил ей такой же бухарестской шляпки, как у Теофаны, и о том, какие она ему говорила обидные слова, и как свекровь гонялась за ней по саду с веретеном в руках. Стоявшие возле пангара первые люди города вместо того, чтобы последовать за остальными, пошли в другую сторону: они поднялись по лестнице, ведущей в женское училище (которое находится на церковном дворе), в просторную комнату — обычное место собраний общины. Совещание длилось долго. Наконец оно кончилось, и именитые горожане стали шумно спускаться по лестнице. Скоро весь город узнал, что состоялись выборы попечителей учебных заведений и что в числе избранных оказались Варлаам Копринарка, по прозванию Тарильом, и Иван Селямсыз. Новость эта вызвала большое удивление, так как всему свету было известно, что оба они видеть друг друга не могут по причине старинной вражды из-за водосточной трубы — вражды, перешедшей к ним по наследству от их отцов. На этом основании дед Нистор, старый цирюльник и человек строгий, затянувшись хорошенько трубочкой и наполнив дымом всю кофейню, весьма рассудительно промолвил: — Плохо дело... И Тарильом и Селямсыз — оба люди ученые и почтенные, но между ними нет согласия» а коли нет согласия — проку не будет. — А я вам говорю, что они сегодня договорятся, обязательно договорятся,— возразил Хаджи Смион, сидевший напротив. — Почему ты так думаешь? — спросил дед Нистор, Все устремили свои взгляды на Хаджи Смиона. — Потому что,— начал Хаджи Смион, сняв левый башмак и быстро перебирая четки,— потому что, когда два человека,— будь они попечители, торговцы или кто другой,— делают одно дело — понимаешь?., так им ничего не остается, как договориться... Это само собой ясно. И Хаджи Смион снова надел башмак. — То есть как это — ясно? Вот ты, Хаджи, попробуй— заставь свою Катанку с Англичанином договориться. Хоть они с одного стола едят и хозяин у них один и тот же, а кошка все: ффф! а собака все: ррр! 1 Тарильом — название греческого танда, распространенного тогда в болгарских городах. (Прим. авт.) — Это правда, Третьего дня Англичанин чуть не задушил Катинку,—сказал Хаджи Смион, усаживаясь по-турецки. — Тарильом готов ждать до второго пришествия, лишь бы не мириться с Селямсызом. Я знаю, какая это собака!..— заметил приятель Варлаама Иван Чушков.